В воскресенье не отпускают никого, даже женатиков. «Бунт, – решает рота. – Надо уйти в самоволку, организованно, всем составом, и напиться. Чтобы никому ничего не было, все должны быть одинаково в стельку!». Так и сделали, но бунт не получился – бескомпромиссного их комбата почему-то не было, а Свисток и взводные сделали вид, что ничего не заметили.
Проходит еще неделя, в следующую субботу после занятий командиры собирают всех в казарме, пересчитывают и, сказав, что сегодня из казармы никто не выйдет, остаются дежурить у выхода на улице. По субботам в клубе кино – так и туда не пустили. Пошумев немного, рота загрустила, все валялись на койках и бездельничали. Дело уже шло к отбою, когда кто-то предложил сделать «паука». Несколько резинок от лыжных креплений, таких черных, длинных и толстых, надо связать в один узел и привязать к узлу нитку. Если выбросить эту штуковину из окна на тротуар, то в темноте и правда очень похоже на огромного паука: узел вместо тела, а концы резинок – ноги; а если потянуть за ниточку, он ползет, переворачиваясь и шевеля ногами. Эффект был поразительный. Ничего не подозревающие горожане, проходя по улице Чкалова мимо казармы и сталкиваясь с огромным ползущим пауком, перепрыгивали на другую сторону улицы. Тоска прошла мигом. После отбоя весь курс, сверкая белыми форменными подштанниками, сидел и стоял на подоконниках и запускал пауков. Недостатка в резинках не было, поэтому были открыты все не заколоченные на зиму фрамуги, и из каждой запускали по нескольку штук. Интересней всего получалось с девчонками. Когда очередная жертва, отбиваясь от стаи чудищ и дико визжа, начинала в панике убегать, открытые окна на третьем этаже взрывались хохотом. Два паука «погибли»: одного «запинал до смерти» какой-то храбрый мальчуган, пока его мамаша вопила, а другой зацепился ниткой за ногу мужика и «погнался за ним» – мужик драпанул чуть не до конца квартала и даже не слышал их ржания. Веселье продолжалось до тех пор, пока кто-то из «потерпевших» не позвонил куда-то «наверх», а оттуда позвонили дежурному по училищу. Дежурный – дядя Коля-Колбаса – побежал прекращать безобразие. Дневальный, который, как и положено в таких случаях, стоял на шухере на дальних подступах к казарме, засек приближающегося дежур ного и понесся всех предупредить, но его вопли потонули в общем хохоте, так что, когда дядя Коля появился, все по пре жнему сидели на окнах и ржали. Он включил свет...
Народ бросил пауков и ломанулся с окон к своим койкам. Обалдевший дядя Коля тыкал в пробегавших мимо него кур сайтов и говорил:
- Я тебя поймал, и тебя, и тебя тоже...
Двоих он даже поймал за подштанники, но, подумав, отпу стил. Видно, пожалел - зачем делать из них козлов отпуще ния.
Наутро пришел сам Кандали:
- Дети с большими хуями... Весь страна ищет для них МиГ
двадцать первые, а они... крокозябру запускать! Да вы просто...
просто стая сволочей какой-то!
Дядя Коля-Колбаса, полковник по радиоэлектронике, был самым толстым полковником в училище, а может быть, и в мире. С прозвищем своим он был не согласен: « Какая же я колбаса, я скорее булочка!». Щеки у него плавно переходили в плечи, невообразимых размеров живот и задница, необъят ные в талии штаны под тупым углом сужались к ботинкам. При передвижении все это нелепое сооружение семенило мел кими шажками со скоростью не более полукилометра в час и громко дышало, как бегун на дистанции. Говорили, что раньше он был спортсменом, а потом резко бросил. Как-то он шел из кабака вместе со Шкафом и Химдымом - тоже полковника ми. Химдым получил свое прозвище "по специальности" - он преподавал "Защиту от оружия массового поражения", при чем злостно: все препараты для дезактивации и дегазации, о которых заходила речь на занятиях, он, шутки ради, выливал на головы курсантов. Все трое в парадной форме чинно спус кались от главпочтамта к училищу, неторопливо беседуя. Шура Небывайло, шедший в самоволку от училища в сторону глав почтамта, издалека заметил трех полковников и зашел за кус ты, чтобы переждать, пока они пройдут. Сильно маскировать ся не стал - издалека было видно, что они прилично набра лись. И вот что он увидел:
Когда полковники поравнялись с кустом, за которым стоял Шура, их беседа оживилась. Они повздорили, стали посылать друг друга и орать на всю улицу. Вдруг дядя Коля залепил с размаху Химдыму по морде и побежал своими мелкими шажками под горку, тряся жирами и звеня полусотней медалей. Химдым со Шкафом бросились в погоню, медалей на грудях у них было не меньше... Шкаф был физкультурник, каждое утро несколько раз обегал вокруг училищного забора, попутно ловя самовольщиков, он без труда догнал Колбасу и сделал ему подножку. Тот упал на живот. «Брям!» – грохнулись об асфальт медали. Преследователи начали его пинать, матерясь на всю улицу.
На шум прибежали двое милицейских: «Товарищи полковники!.. товарищи полковники!..»
Химдым и Шкаф, не замечая их, продолжали окучивать Колбасу. Они уже не орали, был слышен только звон медалей. Один из сержантов попытался ухватить Шкафа за руку, но тот вывернулся и заорал: «Смирно, я военный!». Сержанты стали по стойке смирно, а полковники продолжили пинать дядю Колю…
Каждый курсант за зиму должен набегать пятьсот километров на лыжах. Для этого пару раз в неделю проходит поход в лес на берегу Оби, но по-честному бегут "десятку" только несколько человек – спортивные маньяки; остальные же отходят на полкилометра от старта, жгут костер, распивают спиртное, купленное по дороге, а потом в положенное по нормативу время выходят на финиш. Так же проводятся и сдачи зачетов по физо – большинство курсантов за три года учебы так и не пробежали ни одной дистанции…
Но перед весенними каникулами на третьем курсе их все-таки заставили бежать десятку по-настоящему. Дистанция – два круга по пять километров. На середине круга – проверяющий, записывающий номера пробегающих мимо него лыжников. На старте тоже фиксируют при проходе с первого круга на второй. Шлангануть нельзя: кто не сдаст зачет – не поедет в отпуск…
Елин и Пылюк не смирились с перспективой бежать десятку и придумали вот что: один из них идет, не торопясь, к дальнему проверяющему и делает вокруг него четыре прохода – два за себя и два за товарища, сменив стартовый номер, который рисовали мелом на плече. А другой в это время ходит возле проверяющего на старте за двоих и два раза финиширует, тоже меняя номера …
Бросили жребий, Боре выпало идти на дистанцию. Он с удовольствием прогулялся по лесу, хихикая в душе над проносящимися мимо взмыленными однокашниками, которым то и дело надо было уступать лыжню: «дурные головы ногам покою не дают…» Обойдя четыре раза проверяющего, вышел из леса и спросил Игоря:
– Ну что, сдали?
– Да понимаешь, я еще на первом проходе лыжу сломал…
Вместо каникул "трест", как обычно, остался на пересдачу.
На весенние каникулы четвертого курса Боря тоже не поехал: ему было объявлено восемнадцать суток ареста. Курсантам крайне редко дают эту «исключительную» меру, но, когда до каникул остается сорок дней, то за все следует только одно наказание – объявляют несколько суток губы. По уставу объявить наказание можно не позднее десяти дней после совершения проступка, а исполнить приговор положено в течение месяца, так что отсидка приходится на каникулы.
«Академиков», оставшихся на каникулах в училище сдавать хвосты на четвертом курсе, не оказалось – все сдали экзамены с первого раза. Остались только «политические» – у кого имеются «сутки». Сажать на губу их, конечно же, не стали, а припахали на работы по ремонту казармы, каждому – объем работ в соответствии с количеством «суток». Работа аккордная: сделал – гуляй в отпуск.
Боря схлопотал пять суток за пьянку с опозданием из увольнения вместе с Мужиком, а остальные тринадцать набрал по мелочи от Свистка. Презирали Свистка все, но у Бори это презрение было так отчетливо написано на лице, что Свист придирался к нему по любому поводу.

Фарон, как обычно, страдал за любовь к искусству: он, когда выпивал, обожал играть на гармошке и петь похабные песни, причем обязательно сидя в трусах на подоконнике. Иногда он исполнял собственные произведения, например: Боря Елин имеет право На бочку влево и бочку вправо…
Начальство, видя его в таком положении, не сомневалось: Фарон пьяный, и все время его ловило.
Филин имел пять суток за «плохой контроль за наведением порядка». Он был дежурным по роте, когда пришла комиссия по «порядку» во главе с замполитом училища. Замполит с ходу подошел к доске документации, провел по ней пальцем и сунул его под нос Филину:
– Филинов, это что?! – на пальце была грязь…
– Грязь!
– А ты знаешь одну хорошую русскую поговорку?
– Знаю!
– Ну, скажи…
– Может, не надо?..
– Скажи, скажи…
– Неудобно, товарищ полковник…
– Чего тебе неудобно? Говори!
– …Свинья везде грязи найдет!
Еще на «политакадемию» остались «десять доноров». Год назад курсант с другого курса обратился ко всему училищу с просьбой сдать кровь для его сестренки – она болела, и донорство так понравилось курсантам, что они стали делать это постоянно. Десяти донорам выписали увольнительные, и они, по-быстрому сдав кровь, пошли в баню, где, нажравшись, так бурно веселились, что утихомиривать их пришла милиция. Когда они в сопровождении патруля прибыли домой, полковник Васильев, зам. начальника училища по летной подготовке, отправил их на губу – до протрезвления, но десяти свободных мест там не оказалось, и они вернулись в казарму, где, запершись в каптерке, пропьянствовали до отбоя – у них с собой было. Ночью, когда кончилась водка, они прошлись по тумбочкам, собрали у всего курса одеколоны, дезодоранты и прочие парфюмерные жидкости, слили все это в трехлитровую банку и выпили.
Наутро, когда все, кроме Гуся, построились перед выходом на зарядку, в казарме невозможно было дышать – нет ничего гаже одеколонного перегара. Гусь не смог встать, поскольку был не с похмелья, как все, а еще пьянее вчерашнего. Свист, пришедший на подъем, тряс его за плечи, затыкал ему нос и дергал за уши – ничего не помогало.
– Товарищ курсант, вы что, пьянствовали ночью один, под одеялом?! Вы что, дебил?!
– Нет, я не пил! – сквозь сон отвечал Гусь, отмахиваясь от Свистка, как от назойливой мухи.
На комсомольское собрание, посвященное этой пьянке, пришел и Васильев. Десять доноров, все как один, написали объяснительные: «Я, такой-то, такой-то, после сдачи донорской крови пошел в баню, где для поднятия тонуса и сил употребил спиртные напитки в количестве 1 (одной) бутылки «Жигулевского» пива».
Сослуживцы, назначенные выступающими на это собрание, все как один негодовали :
– Неужели вы, курсанты-выпускники, могли забыть о своих товарищах и бросить тень на весь курс, когда употребляли спиртные напитки в количестве одной бутылки пива!
Потом выступали комбат и Свисток, они говорили о том, что только полная безответственность, пренебрежение к требованиям уставов и наплевательское отношение к коллективу позволили им употребить спиртные напитки в количестве одной бутылки пива!
Под конец слово взял полковник Васильев:
– Вы же через полгода станете офицерами, пора бы уже научиться пить!.. – у Свистка и комбата отвисли челюсти – Понятно, все мы выпиваем! – комбат начал под столом тихонько дергать Васильева за штанину… – но надо ведь знать меру! Ну, выпил триста грамм, ну четыреста, пятьсот! – комбат тряс его уже со всех сил, весь полковник ходил ходуном, – ну, шестьсот, семьсот! Ну, восемьсот! – комбат со всей силы врезал ладонью по полковничьему заду, так, что тот потерял равновесие, выставив вперед руки, упал ладонями на стол и зло посмотрел на комбата. – Ну и хватит!!!

Отдых в королевстве Таиланд   Авторский блог Кирилла Аваева © 2012
Распространение контента разрешается только с личного разрешения автора