Картинка. «НЕ ОШИБАЕТСЯ ТОТ, КТО НЕ ДЕЛАЕТ НИЧЕГО ПРАКТИЧЕСКОГО». В. И. ЛЕНИН

Примерно за год до того, как пуля поразила меня прямо в партбилет, мне выпала честь подготовить и прочитать доклад по политэкономии на тему: «Ленин о товарном производстве». А мне тогда было 19 лет. Чтобы потом по возможности меньше сожалеть о зазря прошедшей молодости, я взял в библиотеке книгу Хессина «Ленин о товарном производстве», быстренько передрал в свой доклад основные тезисы, даже не вникая в суть, и пришел на занятие, в надежде, что наш преподаватель «полимарксоса», старенький полковник, как обычно, будет спать на своем стуле, пока я его читаю.

Я добросовестно прочитал свое «произведение», полковник добросовестно мое выступление проспал, впрочем, как и остальные слушатели – мои однокашники, а потом и говорит:
‒ Вы неплохо законспектировали Хессина. Ну и как, по-вашему, считал Ленин? Должно быть при социализме товарное производство или нет?
Хоть и 19 мне тогда было, но все же я тот доклад и писал, и читал ‒ хоть что-то в голове осталось:
‒ Нет, - говорю, ‒ не должно быть при социализме товарного производства!
‒ А сегодня в нашей стране, в период развитого социализма, оно есть?
Видать, не такая уж и пустая была голова.
‒ Есть, ‒ говорю, хотя уже не так уверенно.
‒ Ну, и как совместить эти два ваших утверждения?
Я никак не мог совместить их. Сказать, что товарных отношений нет, я не мог, так как видел их в реальной жизни. Ну, а о том, что вождь, видимо, что-то не то брякнул, я не мог даже и подумать. Затянувшееся молчание прервал преподаватель:
‒ Совместить их можно очень просто: и Ленин кое в чем ошибался.

Отмучившись с докладом, я до сего времени не возвращался к «товарному производству при социализме». Должно оно там быть ‒ не должно… Но есть предположение: построили что-то не то, а потом, когда увидели, что получилось, куда было деваться? Свалили все на вождя: «не ошибается тот, кто ничего не делает». А уже в наше время, из современного учебника политэкономии, узнал, что нет у экономистов общепризнанного ответа на вопрос: «а был ли социализм?»

Договорились считать, что был, так как был соцлагерь и противостояние двух систем, но вопросы остались. То, что мы имели, сильно отличалось от того, что было описано в теории социализма. Если все средства производства принадлежат государству, но товарное производство никуда не делось, то это что? Государственный капитализм? Капитализм с максимально возможной монополизацией?

Россия, начавшая свои реформы в начале девяностых на основе неолиберализма, постепенно ушла от него в сторону и обогнала другие страны в степени участия государства в экономике. В учебнике «Мировая экономика» М. Пашковской и Ю. Господарика говорится о том, что по оценке Минэкономразвития в 2013 году доля госсектора в экономике РФ достигла 50%, а по оценке МВФ 2014 года – свыше 70%. Это 8 госкорпораций, 2 компании, по функциям своим напоминающие госкорпорации, компании, значительная часть акций которых принадлежит государству. Для всего этого созданы специальные условия, эти отрасли и предприятия не находятся в конкурентной среде. Такое участие государства в экономике, по мнению авторов, чрезмерно и ведет к неэффективности управления и расцвету коррупции. Собственно, я не собираюсь это оспаривать: абсолютно согласен, что везде, где нет настоящего собственника, будут красть и неэффективно управлять. Но меры, ведущие к повышению участия государства в экономике – меры вынужденные. Если бы не были созданы госкорпорации в судо- и авиастроении, атомной промышленности, нефтегазовой отрасли, были бы сегодня они вообще, эти отрасли? Смог бы собственник эффективно управлять после того, как свободная конкуренция похоронила бы все эти отрасли, как похоронила, например, российское станкостроение, где не была создана госкорпорация? Где оно сегодня?

По-моему, можно говорить о том, что повышение участия государства в российской экономике – новый подход, вызревший в неолиберальные девяностые, когда разваливались ‒ если не сказать, развалились ‒ все отрасли. И судя по тому, что сегодня это – пусть кто-то говорит: «Неэффективно!», но работает, подход правильный. Для того, чтобы повышать эффективность чего-то, это «что-то» для начала должно быть.

В России, по этим оценкам, рекордная доля государства в экономике. Но в других экономиках участие государства тоже присутствует, и участие это возрастает. И все это происходит тоже вынужденно. Почему все сельское хозяйство США сидит на дотации? Да потому, что, с одной стороны, оно неконкурентоспособно на мировом рынке, и если ему не помогать, рынок в лице вьетнамца с тяпкой его убьет. Но допустить это нельзя, так как собственное сельхозпроизводство – вопрос национальной безопасности.

Сегодня в Бельгии, Голландии, Скандинавских странах, государством перераспределяется половина ВВП, в Австрии, США, Японии – до трети. В США 60% ВВП связано с госзакупками. В экономике Германии госсектор – 30%. И ко всему этому экономисты нормально относятся и не говорят о неэффективности управления, например, в третьей части экономики Германии. Экономика сегодня – смешанная, представляет собой взаимодействие двух секторов – планирующего и рыночного. Рынок в результате развития общества стал регулируемым. Государство вмешивается в экономику, но старается делать это так, чтобы не разрушить рыночный механизм, не уничтожить мотивацию к труду и предпринимательству. П. Самуэльсон: «Конкуренция – везде, где возможно, регулирование – везде, где необходимо». Такую экономику мир имеет сегодня. А еще он имеет кризис ‒ Не Великую депрессию, конечно, но все равно кризис. Экономисты ожидают его усиления и на фоне этого рассуждают о том, что неолиберализм себя изжил, спорят о том, что должно прийти ему на смену.

По-моему, можно сделать однозначный вывод: если неолиберализм с его минимизацией вмешательства государства в экономику себя изжил, то на повестке дня стоит усиление этого вмешательства. Вопрос «всего лишь» в том, до каких пределов.

Экономическая теория говорит о том, что отличительной чертой рыночной экономики является многообразие форм собственности при преобладании частной, а отличительной чертой административно-командной экономической системы является госсобственность на практически все экономические ресурсы. При этом в экономической теории ничего не сказано о системе, в которой количество госсобственности между этими показателями: государству принадлежат не все экономические ресурсы, но бо́льшая их часть. Хотя нет, сказано: если в Российской экономике доля госсектора действительно 70%, то это именно такая экономика. И о ней сказано, что она не свободна и неэффективна, хотя это далеко не общепризнанные оценки. Но она не выделена как некий особый тип экономики, не отвечающий критериям рыночной. Она достаточно устойчива и имеет неплохие перспективы, если, конечно, не считать ее главной целью победу в экономическом соревновании с другими экономиками. До какой стадии должен дойти современный кризис неолиберализма, чтобы экономисты подумали о такой экономике как возможном варианте выхода из кризиса? Прибавим к текущему кризису будущий, связанный с внедрением робототехники, который потребует еще большего вмешательства государства в экономику, вспомним о грядущей катастрофе, вызванной выходом за пределы роста, которая потребует от государства чрезвычайных экономических мер, вплоть до введения жесткого контроля и централизованного распределения. Зачем ждать, пока все эти кризисы подтолкнут экономику под управление государства, когда сейчас такой благоприятный момент для бескризисного начала движения в эту сторону: мы точно знаем, что роботизация начнется буквально завтра, и государство не пускает ее на самотек, а возглавляет, заранее готовясь к предстоящим кризисам.

Есть и еще один, я бы сказал, неожиданный аспект во внедрении робототехники. Это внедрение сделает «лишними» массы людей, но есть страны, где массы людей вовсе не лишние ‒ Россия, например. Страна буквально воюет на демографическом фронте, пытаясь обеспечить себя на будущее необходимым количеством работников для обеспечения достатка своему стареющему населению. Так вот же оно, направление главного удара в демографической войне: само государство произведет себе столько работников, сколько надо, и они станут работать на все общество, а не на роботовладельца. Может, и пенсионную реформу можно будет назад отмотать?

Но давайте вернемся к основной теме: пределам роста.
Бывшие советские граждане хорошо помнят, что государственное управление производством не особенно эффективно. Но эффективность-то нужна для роста. Для сдерживания роста его эффективности может оказаться достаточно. Всего-то нужно обеспечить уровень жизни европейца, стоящего на пороге нищеты и испытывающего материальную обездоленность. Кроме того, задача существенно упрощается по сравнению с советскими временами, так как на производстве будет практически отсутствовать человеческий фактор. Опять же, значительный рост госсобственности не означает запрета на все остальные виды собственности: где смогут – пусть живут.

Государство, реализовавшее такую программу, получит преимущества перед другими именно в период выхода мира за пределы роста:

1. Одновременно с возможностью регулирования производства и потребления, а следовательно, ограничения роста и даже снижения, получаем снижение возможности протеста населения, т.к. значительная часть граждан – не свободные субъекты рынка, а люди, нанятые государством, а значит, находящиеся на гособеспечении. Человек, не перестав быть «экономическим», исходя из личных интересов, не будет протестовать, а будет делать карьеру на госслужбе, то есть, действовать в интересах общества, главный из которых – минимизация последствий цивилизационной катастрофы в отдельно взятой стране.
2. Государство, сосредоточившее в своих руках такой мощный и дешевый в свете роботизации ресурс, как производство большинства товаров, может направить силы общества на масштабные национальные проекты. Например, строительство альтернативной энергетики в период, когда она не конкурентоспособна против традиционной, природоохранные проекты, не предполагающие рентабельности. Примерно то же, что было в период советской индустриализации, только без насилия и голода. Конечно, можно спорить о личностных качествах тогдашних руководителей, их кровожадности, жажде власти, неумении руководить при помощи ненасильственных методов, но были ли в их распоряжении ресурсы, чтобы не заставить силой, а нанять по-хорошему массы на решение стоявших перед страной задач? Если бы тогда в распоряжении руководства СССР была армия роботов, производящих все, что нужно населению, может, и кровожадности у них стало бы меньше?
3. Жизнь в обществе, ориентированном на сбережение среды обитания, будет воспитывать человека, а он, как мы помним, не бесперспективен в этом отношении. Как знать, может, в таком обществе людей, хвастающих своей скромностью, будет много больше, чем один я? Этакое «демонстративное потребление наоборот».

Да, первоначальное ограничение роста происходит фактически насильно, против воли общества. Но в результате этого происходит первичное отставание от остального мира в приближении к пределам, при условии, конечно, что собственных ресурсов достаточно. А дальше сравнение такой «ньюсовковой» действительности с повсеместным кризисом за рубежом, когда другие государства будут безуспешно пытаться обеспечить требуемый демократическим обществом рост, преодолев пределы с помощью отрицательных процентных ставок и еще каких-то бесполезных мер, не будут знать, что делать с обнищанием масс вследствие роботизации, не будут иметь средства на ликвидацию последствий нарастающих экологических бедствий, может привести к консолидации общества вокруг идеи самоограничения. Чтобы общество согласилось на самоограничение, достаточно увидеть наглядный пример: что бывает с обществом, которое на него не согласилось.